© Ground. Городской сайт, Томск, 2015 – 2017
Отойдите на пять шагов
Путешествие в самое сердце постмодернистской мечты
«Ты либо в теме, либо уходи» — примерно это как бы говорят рядовому зрителю произведения современного искусства. Пытаясь постичь новые веяния, наш корреспондент две недели скитался по выставкам, творческим встречам и фестивалям.

Большой сибирский стул
Волна современного искусства затопила Томск весной: ещё в апреле афиша поражала обилием выставок и мероприятий, так или иначе связанных с современным искусством. «Отлично», подумала я, и наметила себе список из пяти. Этого ведь должно хватить, чтобы обыватель разобрался в современной культуре. Наивная.
Кстати, всем, кто решил пойти знакомиться с современным искусством, стоит начать с Google — для того, чтобы освоить азы и узнать начальную точку отсчёта. К примеру, по международным стандартам современным искусством считается то, что создано с 1945 года (то есть после войны) по сегодняшний день. Так что творчество, скажем, всем знакомого Малевича не входит в этот период. Художник умер в 1935 году.
В нашем краеведческом музее проходила выставка под многообещающим названием «Сибирский андеграунд». На сайте музея внимание посетителей привлекали тем, что она проходит «впервые после более чем 20-летнего перерыва». Сибирский андеграунд, как указано на том же сайте, возник в 1970-80 годы. Значит, идём смотреть и восхищаться.

Но смотреть и восхищаться этим делом в тот выходной, как выяснилось, изъявили желание только я и наш фотограф Данила по долгу службы.

— А вообще люди на эту выставку приходят? — поинтересовалась я у смотрительницы зала, которая проверяла мой билет.

— Ходят. Мало, правда. Только те, кто интересуются этой темой...


Мы с Данилой приуныли: как делать материал с выставки, на которой нет людей, которых можно поснимать и расспросить? И я стала приставать к единственному человеку, который был рядом.

— А можно я у вас буду спрашивать, чтобы что-нибудь понять? Например, ваше личное мнение?

— Ой, нет, я же не профессионал, это только наши экскурсоводы могут рассказать, а то я ещё что-нибудь не то скажу по незнанию…

И вот тут стало совсем грустно, потому как картины все непривычные, странные. То на мозаику одна похожа, а рядом — пять вариаций, таких же, только другого цвета. Либо этнические мотивы: какой-то инопланетянин (наверное), многорукий человек (женщина?), летящие головы (Горыныч?), опять женщина, тело которой плавно перетекает в корпус лодки, ниже, под днищем этой лодки, — жёлтая рыба кверху брюхом; птички, у которых внутри птички и варёные яйца (потому что яйца показаны в разрезе)… Во втором зале картинки более понятные: там пейзажи акварелью. Но как, вернее, что в них прочесть? Настроение автора в момент написания картины?
Загадочный стул, который можно увидеть только издалека
Вслух вырвалось:

— Ничего не понимаю. Катастрофически. Вот что это?

И тут смотрительница сжалилась:

— Ну, здесь же ведь написано: «Стул».

Я пригляделась. Под картиной, на которой посреди белого фона чёрным прорисованы жирные линии под разным наклоном, было подписано: «Стул».

— Да. Только где же тут стул?

— А вы отойдите шагов на пять, увидите. Он, правда, кажется, сломанный.

Я отошла назад и увидела. Не стул, а что-то вроде, но это уже прогресс! Моя собеседница оживилась:

— Вы знаете эту художницу? Она довольно знаменита в России. И даже за рубежом! Вот там, в начале зала, ещё её картины висят…

В начале зала на столике для посетителей лежит блокнот, в котором можно оставить свои отзывы о выставке. Там, на восьми страницах, за два месяца, прошедших с открытия выставки, я обнаружила четырнадцать отзывов. В основном всем выставка очень понравилась. И только один отзыв в тот день оказался близок моим впечатлениям: «Что хотел сказать этими каля-маля художник? Без аннотаций и описания дискурса не понятно. Вопрос повисает в воздухе…». Ушли мы из музея в полном смятении: попытка прочитать «сибирский андеграунд» вызвала полный ступор. Видимо, большое и правда видится на расстоянии.
История: фабричное искусство
Игорь Чубаров (справа) с Вячеславом Мизиным, российским художником, участником российской художественной арт-группы «Синие носы». Работы «Синих носов» неоднократно вызывали скандалы, задерживались таможней и были объектом судебных разбирательств, отчего участники группы в шутку именуют себя «самыми запрещенными художниками России»
Ситуацию должен был прояснить доктор философских наук и теоретик современного искусства Игорь Чубаров. На публичной лекции он рассказывал о том, как и когда искусство ушло в народ. Встреча проходила в Томском филиале Государственного центра современного искусства. Чубаров презентовал свою книгу «Коллективная чувственность: теории и практики левого авангарда». Она, кстати, получила две престижных премии, однако в аудитории её никто не читал, поэтому сразу же возник вопрос: «А в чём фишка?».

— Концептом, основной идеей авангардного искусства для меня является насилие. Оно проникает во все сферы человеческой жизни. Негативное определение насилия — основная идея авангарда, — ответил он.

Чубаров описывает идеи левого искусства 1920-х, которое, в принципе, можно считать «прадедушкой» современного искусства. С его историей мы обычно мало знакомы. Причина в том, что искусством занимались, оказывается, и «на производстве». В школе нам про фабрики говорили только фразами типа «пятилетку в три года», а в университетах большинство из нас на парах культурологии спали. Вот Чубарову и приходится просвещать, рассказывая, как прекрасные девушки на фабриках пытались делать не просто платья, а шить «произведения». Только такое искусство недолговечно, производственный авангард — это «вещи, которые могут умирать». Платья изнашиваются и выкидываются, тарелки с абстракциями от руки Малевича бьются. Кстати, Чубаров очень откровенно и близко обывательскому мнению отозвался о том, о чём интеллигенты обычно вежливо молчат: «Слушать про глубину «чёрного квадрата» я могу только под дулом пистолета». Думаю, все посмеялись шутке не потому что смешно, а потому что печально, но правда.

Колбаса для гурманов
Сибирский филиал Государственного центра современной культуры (ГЦСИ) был открыт весной 2013 года, тогда же привезли в Томск нашумевшую в России выставку под названием «Соединённые штаты Сибири». Выставка включала 100 картин лучших сибирских современных художников, а название дала картина Дамира Муратова, на которой был изображён гипотетический флаг Сибири на манер американского: полосатым и со снежинками-штатами.
— Что в классическом искусстве прекрасно? — вопрошает Чубаров. — Прекрасным в произведении искусства является невыносимое в нём. Невыносимость тайны красоты в реальность, потому что если это случится в реальности, то повергнет вас в ужас. И это восхищает.

Народ в лице разговорчивой дамы, завсегдатая подобных мероприятий, решил уточнить:

— Ну, вот я стою, смотрю на эту вашу работу, которая с колбасой. И в каком месте начать восхищаться?

Автор упомянутого произведения Вячеслав Мизин, присутствовал здесь же, в прямом смысле в тельняшке:

— Да не восхищаться надо, а думать! Думать, как дома еды приготовить, например, или про стирку…

Так вот зачем простому человеку ходить в галереи и смотреть на картины? Чтобы думать о том, о чём и так думается каждый день после работы? На эту тему я прошу порассуждать доктора философских наук, историка и теоретика культуры, Дмитрия Галкина.

— Современное искусство открыто для любого человека. В некоторых случаях это особенно важно. Например, стрит-арт. Дело в том, что обывателями нас делают телевизор и быт. Это своего рода миф. На элементарном уровне контакта с искусством что-то может открыться любому! К тому же современные художники нередко специально провоцируют, чтобы вывести публику из обывательского сна. Другое дело, что более сложные и глубокие уровни прочтения современного искусства доступны только для подготовленного зрителя, либо при участии хорошего комментатора. И поэтому, конечно интереснее и приятнее качаться на волнах современного искусства гурманам и специалистам, — размышляет Галкин.

Дмитрий Галкин
доктор философских наук
Пять стадий не-принятия
На площадке зрелищного центра «Аэлита» уже второй раз в этом году молодые творцы организовывали грандиозный фестиваль современного искусства под названием «Трансформации». Программа рассказывает про гибридные формы: лекции-перфомансы, движенческие перфоманс-лекции, просто перфомансы, нано-спектакль, science-эксперимент, композиция для двух музыкантов и двух холодильников, электроакустическая шумовая импровизация, поэтические перфомансы… Для многого, я уверена, в природе не существует пока определений. Открытие фестиваля. «Юра, прости, мы не космонавты внутри», лекция-перфоманс. Началось с того, что девушка в красной пилотке двухметровыми спицами вывязывает такой же двухметровый портрет Гагарина, пока телевизор без звука показывает передачу «Давай поженимся», а фон создают звуки космоса и короткие обращения Юры из космоса на Землю. Зрители наблюдают за этим действом до тех пор, пока на сцену не поднялась девушка с цветными бумажками в леопардовой пилотке. А дальше она стала читать вслух лекцию, похожую на историческую справку. Кокетливо отставив в сторону ножку, полукрича, оговариваясь и запинаясь, она рассказывает о современном искусстве вообще, на Западе, в России и в Сибири. А девушка на фоне всё продолжает вязать. И продолжается всё это 20 с лишним минут. Где-то внутри себя я прошла пять стадий принятия (или не-принятия) неизбежного. Отрицание: «Если мне это непонятно и неприятно, может тогда и статью писать не стоит?». Гнев: «Где, блин, тут искусство?». Ворчание и торг: «Может, в этом правда что-то есть?». Ближе к концу я впала в депрессию: «Одно с другим не связано, но куда уж мне-то понять». А после всего я просто молча приняла этот перфоманс как свершившийся факт.
Сон шизофреника
Перфоманс-лекция «К философии нового искусства»
Потом мы слушали странную и очень далёкую от классического определения шумовую музыку. Только уши заболели.

А следующий номер программы — «К философии нового искусства», — действительно заставил что-то почувствовать. На одном конце сцены спиной к зрителям сидит человек и монотонным голосом читает лекцию по философии. На другом — музыкант, перед которым разложены инструменты или их часть, из них он извлекает отвлекающие и раздражающие, но атмосферные звуки. Между ними пространство на сцене принадлежит девушкам, танцующим странный танец. Сначала они двигаются под тёмной эластичной тканью, к концу лекции — уже вне её. Их движения пластичны, они как бы визуализируют странные звуки, показывают реакцию тела на них. Музыка то коробит, то растягивает, то грузит, то сносит, то роняет... Зрители в зале вынуждены сдерживать свои реакции, а люди на сцене абсолютно раскрепощены в проявлении того, что чувствуют в данный момент. Рядом со сценой, под лампой сидит девушка. На её руки направлена камера, и мы можем наблюдать, как она рисует то, что видит вокруг себя и как чувствует происходящее. Я смутно помню, о чем была лекция. Помню что-то о вытеснении на периферию сознания, о восприятии нескольких действий, происходящих одновременно, о невозможности сосредоточения на чем-то одном. Действительно, сконцентрироваться невозможно. Ты находишься в каком-то шизофреническом сне, пытаешься ловить отдельные фрагменты, не получается, пытаешься вникнуть в смыслы, но это невозможно по умолчанию. Недоумение сменяет паника, которую сменяет раздражение и гнев, и, в конце концов, ты просто перестаешь цепляться за фрагменты реальности и будто уходишь, при этом погружаясь в общее действие, ты сам становиться этим действием, одним большим воспринимающим и принимающим чувствованием. Тебе не страшно, ведь ты не один такой, вас полный зал. И ты уверен, что со всеми остальными происходит то же... Когда все закончилось, зрители с минуту сидели в молчании.

— До этого раза ничего подобного не делала, — делится своими впечатлениями художница Аксинья Сарычева, девушка, которая рисовала происходящее во время перфоманс-лекции, — По каким критериям собрана команда я не знаю и тесно сотрудничать ранее нам не приходилось. Если Германа Преображенского (инициатор и автор лекции-перфоманса, тот, кто сидел на сцене спиной ко зрителям, ведущий фестиваля — прим. редакции) и танцоров я все-таки знала по первому фестивалю, то Александра Маркварта (музыкант, который издавал звуки скрежета по стеклу — прим. редакции) видела впервые. Репетиций у нас не было! Тем и интересней! Это не спектакль, а перформанс. Текст лекции я не читала специально, чтобы не пойти по пути иллюстрации и не начать рисовать свои, заранее сформировавшиеся образы. Все должно происходить здесь и сейчас, и чем случайнее и непредсказуемее, тем лучше. При этом необходимо было настроиться на общую волну или, точнее, слиться в один организм, биться в одном ритме, но не повторять друг друга, а дополнять или продолжать.

— А на что, по вашему замыслу, рассчитан этот перфоманс? На какой эффект? — допытываюсь я.

— Лично я ожидала, что эта лекция должна восприниматься зрителем чувственно, общим потоком. И текст, и музыка, и тело, и изображение... выхватить и проанализировать отдельно что-то одно было трудно, так и должно было быть. Как мне показалось, контакт с коллегами установить удалось, честно говоря, после этого они даже родными стали в какой-то степени. Но вот со зрителями... чувствовалось, что некоторые в теме, но не все. И время пролетело очень быстро...

Аксинья Сарычева
художник
Мозговой фрактал
Фрактал, отображающий мозговую активность участника эксперимента
Следующее действие фестиваля было позиционировано, как science art эксперимент. Студенты одной из лабораторий факультета психологии ТГУ посадили на сцену человека, надели на голову шапочку с датчиками и заставили смотреть на фрактал — отображение его собственной мозговой активности. При этом на сцене же расположилась группа ребят, которые в течение 40 минут играли очень разную музыку. Фантастическое было зрелище! Когда инструмент звучал один и не интенсивно, то изображение фрактала искажалось незначительно. Когда инструментов было много, и звучали они бурно и живо — фрактал просто «взрывался», и уже даже не выглядел, как фрактал. Фрактал изменяется и при отражении обычной человеческой речи, и при случайных звуках. Сложно представить, пока не увидишь воочию, что вот ЭТО происходит каждую секунду в твоей голове. А мозг просто служит инструментом обработки информации, которая потом попадает в наше сознание.

Двухнедельное скитание окончено. Мозг ломается. Эти перфомансы в утрированном, сконцентрированном виде показывают нашу же реальную действительность. Она перестаёт или уже перестала быть гармоничной. Эти потоки информации, которые мы вынуждены ежедневно пропускать через себя, списки дел и задач, которые необходимо выполнять здесь и сейчас в режиме конвейера, люди, с которыми приходится взаимодействовать, даже если ты этого совсем не хочешь… Мы сами погружаем себя в хаос и единственное, что в этой ситуации в конце-концов может сделать мозг, чтобы помочь нам, — это сломаться, а сознание — перенестись на собственную периферию, подальше от всего этого внешнего бреда на поиски гармонии с самим собой.
На картине изображено нечто напоминающее дерево. Подпись гласит «Дерево». Существует три типа зрителей.

Первый — это настоящий эксперт: он понимает, что любое произведение культуры закодировано и у каждого автора есть своя кодовая система. Его мысли «Картина написана в перестроечный период, художник — из «правых», значит это дерево символизирует прорастание демократического социализма на почве гласности…».

Второй — искушенный. Он понимает, что у автора есть код, но в силу разных причин прочесть его не может, его мысли: «Ветви у дерева голые, потому, наверное, можно предположить, что художник, скорее, крах перестроечной затеи хотел показать, все идеи «облетели» и осталась голая нищета и разруха».

А третий — рядовой зритель. Он пришел без предварительной подготовки. Его мысли: «Почему художник обязательно должен что-то подразумевать? Дерево — оно и в Африке — дерево».

Текст: Юлия Елизарьева | Фото: Данила Шостак, Наталья Барова;
из личного архива Аксиньи Сарычевой, с сайта www.past-centre.ru/staff/galkin
Made on
Tilda